Окт 132011
 

 

Уличная зарисовка

Прогуливаюсь утром по улице Герцль в старой части Ашкелона. Здесь всегда можно увидеть что-нибудь интересное.

Уже много лет наша мэ­рия обещает превратить эту деловую и торговую часть старого города в приличное место, опро­вергающее прилипшее к нему название «Тегеран-43». Реставрация идёт, но черепашьими шагами и силами предпринима­телей, желающих занять пока не поздно благопри­ятное место под солнцем в таком, хоть и старом, но оживлённом месте города. На всем протяжении улицы каждый день, как грибы после дождя, вырастают новые бутики, магазин­чики, продуктовые и про­мтоварные прилавки. Они дружно завлекают горо­жан, прибывших сюда по делам, яркими вывесками, светлыми, вполне совре­менными помещениями, призывным оформлением витрин внутри и снаружи. Всё это великолепие слабо вяжется с обшарпанными одноэтажными разновы­сокими древними строени­ями, старинной барачной архитектуры времён под­мандатной Палестины, к которым они прилепились и в которые вписались.

На узкой проезжей час­ти — тьма машин, дви­жение в одну сторону по сантиметру в минуту. Все гудят, требуя проезд.

Из стоящего в пробке грузовичка высовывается рыжая голова с красной веснушчатой физиономи­ей:

— Юра! Слыш! Шалом! Сколько я тебе должен за ограбление по-итальянски? На минуту шум затихает, прохожие оборачиваются в недоумении…

Через секунду всё воз­вращается на круги своя — грузовичок просто застрял в пробке напротив видео-проката.

На углу на вынесенном из соседнего дома невы­соком стульчике сидит старый марокканский ев­рей, в европейском сером костюме с кипой на густых седых волосах. Перед ним на картонных ящиках в прозрачных пластмассо­вых коробочках выложены ярко красные помидоры, спелый зелёный виноград, перья чищенного зелено­го лука, дыня, персики. Несмотря на древний об­лик улицы и обилие тор­говых точек, таких торгов­цев-одиночек вижу здесь впервые. Дедуля, видимо, надеется найти случайных покупателей на свой то­вар, активно расхваливая его всем проходящим и торопящимся по делам горожанам.

— «Аколь тари! Аколь маток! Ло якар»! Всё све­жее! Всё сладкое! Не до­рого! — не устаёт он без конца повторять.

Ему безразлично, что вокруг полно овощ­ных магазинов и ба­зар, наконец, за углом. Когда я возвращаюсь, кар­тина в корне меняется, дедуля живо и охотно об­щается с подошедшими израильтянами, с удоволь­ствием жующими сладкие сочные персики, «не отхо­дя от кассы». А незадачли­вый продавец, отчаявшись продать выставленный то­вар, угощает всех подряд, кто проходит мимо. Судя по всему, он доволен собс­твенной щедростью.

— «Кхи, ялда, бевакаша, бли кесеф, таим»! Бери, де­вочка, пожалуйста, даром, без денег, вкусно!

Прохожу ещё квартал, рядом с ювелирным ма­газинчиком у двери сидит мужчина неопределённых лет с хронической небри­тостью на лице. Вижу его ежедневно уже несколько лет в одной и той же позе в любую погоду, даже в «хам­син». На груди у него выве­шена табличка: «Помогите больному раком». Иногда помогают. Большую часть времени он сидит в полу­дрёме, а когда видит зна­комых, весело и оживлённо общается с ними по-рус­ски, забыв о своей миссии. Выхожу на «мидрахов» (для не израильтян, так у нас в Израиле называется пешеходная часть торговой улицы). Рядом с большим фирменным магазином «Машбир», пожилой муж­ чина играет на аккордеоне пес­ни военных лет. По всей Герцля несётся незабытая мелодия солдатского вальса: «Ночь коротка, спят облака…», кое-кто из прохожих подпевает. Поднимаюсь вверх по «мидрахов», подвижный, невысокий, тоже седой мужчина и тоже в кипе, размахивает руками и привле­кает к себе внимание прохожих по-русски:

— Женщина, подойдите. У вас есть несколько минут? Я прочту вам свои стихи, совер­шенно бесплатно. Рядом с ним на скамейке стопочкой лежат изданные книжки его стихов.

Смущенно сетую на недо­статок времени и привычку слушать и читать стихи в более спокойной и интимной обста­новке.

— Вы таких стихов ещё не слышали, уверяю вас, — всё больше распаляясь, продол­жает энергично настаивать мужичок.

Неуверенно произношу: «Слышала, слышала…», — и вспоминаю, что действитель­но слышала его в помещении театра «Менора», где читали стихи ашкелонские поэты. Читал он в тот вечер очень много, в положенное время не укладывался, о чём ему тактич­но напоминали организаторы вечера. Мол, дай ещё кому-то возможность выступить. Стихи были длинные и не очень хорошие, но искренние и тро­гательные — о войне, о ев­рейских судьбах, о пережитом – и вызывали сочувствие. Но прослушать это всё опять с на­чала?! Каюсь, но у меня не хва­тило бы ни сил, ни времени.

— Эх, вы! — машет поэт безнадёжно рукой, — Чита­ете Цветаеву, Пастернака… разве у них болела душа за нас, евреев, — слышу у себя за спиной его досадливое ворчание, а потом обращенное уже к новому потенциально­му слушателю: «Женщина, женщина, вы таких стихов нигде не услышите, настоящая поэзия. Никто об евреях так не пишет! Ну, что же вы!..». Его настойчивый голос за­глушают звуки мандолины, проникновенно звучит мело­дия романса «Гори, гори, моя звезда…», её сменяет носталь­гическое «Снова замерло всё до рассвета…».

Это напротив неугомонного суетливого поэта располо­жился молодой симпатичный парень, виртуозно играющий на мандолине. Он играет здесь каждый день на одном и том же месте. Когда я впервые его увидела на «мидрахов», он был в тёмных очках, скрывавших, видимо, его смущение.

Сегодня тёмных очков на глазах нет. У его ног лежит открытый футляр, куда крайне редко падают ожидаемые и честно заработанные монеты.

Грустно…

 

Ева Замалина

Израиль

Комментировать

Комментировать

 Leave a Reply

(обязательно)

(обязательно)

*

Armenian HY Bulgarian BG Czech CS English EN Estonian ET French FR Georgian KA Greek EL Hungarian HU Latvian LV Lithuanian LT Romanian RO Russian RU Slovenian SL Spanish ES Ukrainian UK